Призрак Беловодья
Взято отсюда: https://vk.com/wall-91365527_258910
Проводника звали Ефим, по прозвищу Молчун, потому что он умел хранить молчание неделями, и это молчание было плотнее скал, через которые он вёл караваны. Он был старообрядцем, из тех, кто ушёл в сибирские скиты ещё при Никоне, а потом потянулся дальше — за Урал, за Иртыш, за Алтай, туда, где, по преданию, скрылась от мира «земля Беловодье», православный рай, где нет гонений, где текут молочные реки в кисельных берегах, а главное — где истинная вера сохранилась в первозданной чистоте. Ефим не искал Шамбалу. Он считал восточные бредни бесовскими наваждениями. Он искал свою утерянную родину духа — Беловодье. Но судьба, которая любит сводить противоположности, сделала его проводником экспедиции Николая Рериха в Центральную Азию. Ефим вёл караван через пустыню Гоби, когда случилось то, что сломало его веру и открыло глаза.
Рерих шёл впереди, как всегда, с блокнотом и карандашом, набрасывая профили скал, которые казались ему живыми существами. Ефим плёлся сзади, проверяя вьюки, и бормотал проклятия на чужой язык, на котором говорил этот странный художник с бородой пророка. Они не понимали друг друга словами, но понимали сердцем — каждый по-своему. Уже много дней пустыня не давала воды, и люди падали от жажды. Миражи стали реальнее, чем песок. И вот когда солнце встало в зенит и тени исчезли вовсе, Ефим увидел на горизонте не просто марево, а город. Не тибетский монастырь, не китайскую стену — а русский город с золочёными куполами, с резными наличниками, с колокольнями, с белыми стенами, отражающимися в синей воде. Он узнал его. Так ему описывали Беловодье его деды. Город парил над пустыней, как видение, и Ефим упал на колени, закричал, заплакал: «Вот оно! Вот где истина!»
Но тут он заметил, что Рерих тоже смотрит на этот мираж, но не плачет, а спокойно улыбается. И рядом с Рерихом — Ефим поклялся бы, что видит это своими глазами — стояли две фигуры. Одна — в жёлтых одеждах, с бритым черепом, в позе безмятежности — Будда. Другая — в простом хитоне, с терновым венцом на голове, но не страдающим, а просветлённым — Христос. Они шли по обе стороны от Рериха, и между ними, в воздухе, пульсировал золотой шар — не солнце, а нечто живое, дышащее, третье, что не имело имени в языке ни Ефима, ни Рериха. А сам художник шёл, не оборачиваясь, и вёл их всех — Будду и Христа, и за ними, словно привязанные невидимыми нитями, тянулись тысячи других: пророки, святые, ламы, старцы, дети с горящими свечами в руках.
Николай Рерих в своих путевых дневниках записал после этого: «Не разделяй, ибо разделение — корень тьмы. Будда и Христос — два крыла одной птицы, имя которой — человечество. Беловодье и Шамбала — два имени одного источника. Кто ищет истину, тот найдёт её везде, кто ищет разделения, тот потеряет даже то, что имел».
Ефим поднялся с колен. Он смотрел на идущего Рериха и видел: тот не поклонялся ни Будде, ни Христу. Он просто шёл рядом с ними, как равный с равными. И в этот миг Ефим услышал голос — не снаружи, а внутри своего измученного жаждой тела. Голос был тихим, но твёрдым, как у старообрядческого наставника, только без осуждения: «Почему ты думаешь, что твоё Беловодье лучше Шамбалы? Почему твой Христос лучше Будды? Разве у истины есть адрес? Разве она говорит только по-славянски?»
Ефим попытался возразить сам себе: «Потому что вера наша истинная, а их — бесовская». Но в пустыне, где не осталось ничего, кроме песка и неба, эти слова звучали как детский лепет. Он посмотрел на Будду — и в глазах того не было ни беса, ни демона, а только бесконечное спокойствие, которое Ефим всю жизнь искал в своих молитвах, но находил лишь страх перед адом. Он посмотрел на Христа — и увидел не судью, а брата, который не требует поклонения, а предлагает руку.
Елена Петровна Блаватская в «Голосе Безмолвия» писала: «Есть только одна религия — религия Истины. Есть только один грех — грех невежества. Когда вы поймёте, что Будда и Христос — это два луча одного Солнца, вы перестанете убивать друг друга во имя того, что считаете единственным светом».
И тогда случилось то, чего Ефим не мог объяснить до конца своих дней. Мираж не исчез, но преобразился. Беловодье — город с куполами — не ушёл, но рядом с ним, сквозь него, проступил другой город: с пагодами, ступами, мандалами. А потом ещё один — с минаретами. А потом ещё — без всяких зданий, просто свет, в котором растворялись все формы. И Рерих, Будда, Христос стали неотличимы друг от друга, слились в одну фигуру, которая повернулась к Ефиму и сказала: «Ты искал Беловодье как место. Но Беловодье — это не место. Это понимание того, что все дороги ведут к Одному. Имя Ему — Любовь. На любом языке».
Ефим рухнул на песок. Не от слабости — от полноты, которая разрывала его сердце. Он вдруг осознал, что всю жизнь его учили: «Наша вера — самая правильная, все остальные — еретики». И он верил этому, потому что боялся. Боялся, что без этой уверенности он останется один, без защиты, без Бога. А теперь в пустыне, где не было ни икон, ни священников, ни обрядов, он вдруг почувствовал, что Бог — везде. В каждом камне, в каждом песчинке, в Будде, который улыбался, и в Христе, который не осуждал. И это было страшнее, чем ад, потому что от этой любви нельзя было спрятаться за правильными словами.
Махатма Морья в письме к Синнету наставлял: «Человек создаёт образ Бога по своему подобию, а потом требует, чтобы все поклонялись этому образу. Но Бог не создан по чьему-либо подобию. Бог — это то, что остаётся, когда все образы исчезают. Беловодье, Шамбала, Рай — это разные имена для одной и той же реальности: состояния, в котором разделение исчезает. Но чтобы войти туда, нужно оставить за порогом гордость своей исключительности».
Когда Рерих подошёл к Ефиму, тот плакал, уткнувшись лицом в песок. Рерих молча положил руку ему на плечо. И в этом прикосновении не было ничего, кроме тепла. Ефим поднял голову и спросил: «Николай Константинович, а вы верите в Беловодье?» Рерих посмотрел на горизонт, где уже ничего не было — ни города, ни фигур, только голубая пустота. «Я верю в то, что человек должен искать, — ответил он. — Искать и не останавливаться. Беловодье — это не конечная станция. Это поезд. Главное — не выходить из него».
В тот же день, чуть позже, караван наткнулся на колодец, которого не было на картах. Вода была холодной и прозрачной, как слёзы. Ефим напился и вдруг сказал Рериху: «Я понял. Моё Беловодье — не там, за горами. Оно здесь. В вас. В Будде. В Христе. В этой воде. Я искал его тысячу лет, а оно ждало меня, когда я перестану делить мир на своих и чужих». Рерих ничего не ответил, только кивнул. Он знал: этот старый старообрядец только что совершил самый трудный переход — от веры к знанию.
Николай Рерих в «Алтай — Гималаи» писал: «Мы шли через пустыню, и старый проводник-старообрядец всё спрашивал меня о Беловодье. А потом он увидел Будду и Христа идущими рядом. И он заплакал. И я понял: его слёзы — это вода, которая родит новый материк. Не физический — духовный. Материк, где все храмы соединены невидимыми мостами. Имя этому материку — Беловодье-Шамбала».
Ефим прожил после этого ещё двадцать лет. Он больше никогда не вернулся в свой скит. Он остался в Индии, в ашраме, где вместе с буддистами и индуистами пел псалмы на церковнославянском. Его никто не понимал, но все чувствовали: в этом человеке нет ненависти. Он не перестал быть старообрядцем — он перестал быть фанатиком. И когда его спрашивали, как он, православный, может жить среди «язычников», он отвечал: «Христос сказал: "По тому узнают, что вы мои ученики, если будете любить друг друга". Он не сказал: "Если будете называть себя православными". Любовь — это язык, который не нуждается в переводе».
Однажды ночью, незадолго до смерти, Ефим позвал к себе Рериха (который был в тех краях проездом) и сказал: «Николай Константинович, я снова видел Беловодье. Но теперь оно не на Алтае и не в Тибете. Оно там, где двое или трое собраны во имя единой правды, не разделяя её на "нашу" и "вашу". Вы были правы: Шамбала и Беловодье — это одно. Имя этому — Сердце».
Рерих записал эти слова в дневник и добавил от себя: «Старый проводник умер, держа в руках крест и чётки одновременно. Никто не знал, к какой вере он принадлежит. Но все знали: он принадлежит Богу. Ибо Бог не в разделении, а в единстве. А единство — это и есть тайна Беловодья».
В «Агни Йоге» (Живая Этика) сказано: «Не ищите Шамбалу там, где она на картах. Ищите её там, где сердца людей перестают враждовать. Беловодье — это не страна, это победа над страхом "чужого". Когда вы обнимаете брата из другой веры, вы стоите у ворот Беловодья. Когда вы открываете им сердце — вы входите в него».
Так история Призрака Беловодья стала не просто легендой о двух цивилизациях, встретившихся в пустыне. Она стала притчей о том, что любая святость, которая не умеет видеть святость в другом, — это всего лишь красивая обёртка пустоты. И что настоящий рай — не там, где все думают одинаково, а там, где все любят по-разному, но друг друга. И что Беловодье и Шамбала — это не два места, а два имени одного источника. Источника, который течёт всегда, но напиться из него можно только тогда, когда перестанешь доказывать, что твой ковш — единственно правильный.
