Подушка
Сегодня подходящий день, чтобы показать эту вещь.
Этой подушке сто с лишним лет. Вышивали ее монашки в подарок моему прадеду, священнику. Везде, куда бы ни переехали прадед с прабабушкой, она была при них. От солнечных лучей её берегли, но в шкаф никогда не прятали.
Бархат, на котором вышиты цветы, не пострадал совсем. Но немного поблекли голубые и желтые нитки и вытерся хлопок с обратной стороны, потерял цвет, из красного став розовым.
После смерти прадедушки подушка перешла к его сыну, от него – к его дочери, моей маме. Стоит ли говорить, что эту вышивку я нежно любила, знала на ней каждый листик и бусинку и мечтала научиться вышивать гладью, чтобы у меня получались такие же цветы. В школе в младших классах ходил вопросник: какие три предмета будете спасать при пожаре? Я, не задумываясь, ответила: подушку и кота (третье забыла).
Подушка эта, возможно, на изысканный вкус покажется простовата и ярка, но я не могу уже смотреть на неё иным взглядом, кроме детского, когда вся она была – волшебство, сказочная красота и диво дивное, пришедшее в нашу маленькую, заставленную сугубо утилитарными вещами квартирку из немыслимо далекого прошлого.
Бусинки ни разу не перешивали, не укрепляли. Как пришили один раз, так сто с лишним лет и держатся.
Чем-то она напоминает жостовскую роспись. В детстве я пыталась подсчитать, сколько оттенков в каждом цветке и листе. Здесь то ли восемь, то ли девять.
В красном бутоне, как и в розовом, использован один и тот же приём: края верхних лепестков вышиты объёмными, а к сердцевине они истончаются, и там, где тычинки бисера, всего один слой ниток.
Здесь вверху справа виден повторяющийся мотив на каждом из углов подушки: незабудки и длинные розовые листья.
Не знаю, что это за цветок. Голубая ромашка, надо думать. Сердцевина вышита французским узелком.
Когда я просыпалась в доме бабушки, первым, что выступало на меня из темноты, была эта подушка: цветы и листья, темный бархат и чистая прекрасная яркость глади.
