Запах от корма шел такой, будто «Альпийский теленок» умер своей смертью от старости, причем еще в прошлом году, и его забыли похоронить.

Я решил: Возврат.

Я не позволю травить Генерального Директора квартиры.

Акт 1. Бюрократический тупик

Мы пришли в магазин. Я — с чеком и открытым пакетом (замотанным в три слоя скотча, как радиоактивные отходы). Сергей — в переноске, в качестве главного свидетеля и потерпевшего.

На кассе стояла девушка-стажер.

— Девушка, — говорю я своим официальным тоном «Человека из Департамента». — Оформляем возврат. Товар ненадлежащего качества. Органолептические свойства продукта вызывают сомнения в его съедобности.

Девушка испугалась слов «органолептические» и позвала Администратора.

Вышла Администратор. Галина Ивановна. Женщина-монумент. С халой на голове и взглядом, которым можно останавливать поезда.

— Открытые пачки не принимаем, — отрезала она, даже не глядя на чек. — Это премиум-класс. Вы просто придираетесь. Может, у вашего кота вкуса нет.

Акт 2. Очная ставка

Меня задело.

— Вкуса нет? — переспросил я. — У Сергея? Да этот кот отличает индейку от курицы по звуку открывания банки! Он сомелье в мире паштетов!

— Кот не может быть экспертом, — усмехнулась Галина. — Ему просто не хотелось есть.

Я поставил переноску на прилавок.

— Хорошо. Проведем следственный эксперимент. Независимая экспертиза прямо здесь и сейчас. Если он это съест — я покупаю весь ящик. Если нет — вы возвращаете деньги и извиняетесь перед джентльменом.

Галина хмыкнула:

— Выпускайте.

Я открыл дверцу. Сергей вышел на прилавок.

Он осмотрелся. Посмотрел на Галину. Посмотрел на очередь, которая уже достала телефоны (шоу обещало быть интересным).

Я насыпал горсть «Альпийского теленка» на бумажку.

— Прошу, коллега, — сказал я.

Акт 3. Похороны теленка

Сергей подошел к кучке корма.

В магазине повисла тишина.

Кот склонился. Понюхал. Один раз. Второй.

Потом он выпрямился. Посмотрел прямо в глаза Галине Ивановне.

В его взгляде было столько разочарования в человечестве...

И тут он сделал ЭТО.

Сергей начал закапывать корм.

Прямо на стеклянном прилавке.

Он скреб лапой по стеклу, издавая противный звук «Скрииииип-скриииип».

Он старательно, с усердием экскаватора, пытался зарыть эту кучу, как он зарывает продукты своей жизнедеятельности в лотке.

На языке котов это значило только одно: «Это дерьмо. И оно воняет. Его надо срочно спрятать, чтобы не позориться перед хищниками».

Очередь взорвалась хохотом.

Мужик сзади крикнул:

— Галя, неси лопату! Кот дело говорит!

Сергей не останавливался. Он посмотрел на меня: «Иван, почему нет песка? Это биологическая угроза, дай наполнитель!».

Потом он, видя, что закопать не получается, брезгливо дрыгнул задней лапой (контрольный выстрел) и демонстративно отвернулся к корму задом.

Финал

Галина Ивановна покраснела так, что слилась с ценником «Скидка 50%».

Аргумент был железобетонный. Никакая лаборатория не скажет точнее, чем кот, который пытается похоронить еду.

— Ладно! — рявкнула она. — Давайте карту! Оформляем возврат! Уберите зверя!

Деньги вернулись на счет мгновенно.

Мы выходили из магазина под аплодисменты очереди. Сергей сидел в переноске с видом победителя, который только что выиграл суд в Гааге.

Итог:

Теперь в этом магазине, когда мы заходим, продавцы сразу предлагают нам самые свежие поставки.

А Сергей считает, что он теперь официальный аудитор. Вчера пытался «закопать» мой суп, который я пересолил.

Видимо, намекает, что пора менять повара.

Вопрос к лиге потребителей:

Считается ли действие кота «закапывание» официальным экспертным заключением? И можно ли это использовать в суде как доказательство низкого качества продукта?

Первое время мне казалось, что я буду идти куда-то по жизни, а какие-то люди рядом все время будут умирать, но постепенно наступавшая череда моих собственных злоключений заставила меня понять, что однажды никто больше не умрет вместо меня. Однажды это буду я. Только я и смерть, и ничего и никого больше не будет рядом.

Об этом я и попробую написать.

Говорят, что смерть - это максимальное одиночество, и это отчасти правда. Но понимаешь это только тогда, когда пересекаешь грань между участниками смерти и ее наблюдателями. Когда кто- то умирает рядом, чувствуешь небывалое единение с умирающим, а умирающий - с тобой, пока смерть не разъединит ваши руки. Ты увидишь, как человек уходит от тебя, этот самый миг, когда ты еще с ним, и все время с ним, а он с тобой - уже нет. Это не о потере сознания, не об отрешении, когда человек уходит куда- то в себя, а об уходе из себя. И не дай вам Бог такого "богатого" жизненного опыта, чтобы вы научились прозреть и зафисиксировать эту колоссальную разницу в смотрящих на вас глазах. Когда вы видите это воочию, мгновение ухода, то на несколько секунд отрешаетесь и замираете, будто бы пропустив сквозь себя какое-то знание, бывшее с вами давно, и которое вы не поняли, упустив, и не поймете. Тогда вы склоните голову, вздохнете, а потом опять посмотрите в эти глаза.

И там вы не увидите больше ничего. Вы видели глаза мертвеца? Они могут быть разными: ошарашенными слегка, удивленными, встревоженными, очарованными, улыбающимися или спокойными. Какое бы выражение они не приняли, в них всегда чего-то нет. Будто пропало что-то важное, без чего любое их выражение уже не имеет смысла. Глаза мертвеца, его взгляд - всегда эрзац, недостача. Обескураживающая и угнетающая, похожая на разочарование.

Дальше вы посмотрите в эти глаза еще раз, и тогда вы поймете, что в них потерялось. Это больше не он, не этот человек. Вы даже на секунду окинете непонимающим взглядом все его лицо сверху донизу, вдоль и поперек, для того, чтобы найти его вновь и опять узнать. Но у вас ничего не получится. Он уже не тот, нет его.

Потом вы поднимете голову, и посмотрите вдаль и в себя, и тогда вы опять что-то пропустите сквозь себя, и опять не поймете, что именно. Пока сами не заглянете за эту черту.

Я попробую описать, что за ней буквально на полшага, дальше я не был, иначе и не писал бы ничего. Трудно восстановить хронологию событий, происходящих за доли секунды и подобрать слова, чтобы описать мысли и эмоции, но я попытаюсь.

Чтобы много не писать, попробую на примере самого первого и самого яркого своего предсмертного опыта, так как все последующие мои практически полностью повторяли его так или иначе, если я находился в себе и сознание было в порядке.

В 2008 году, уже изрядно потрепанный наркоманией и похоронивший нескольких друзей, я с остатками нашей компании, слегка подвымершей и посевшей по тюрьмам, решил развеяться на концерте. Удо Диркшнайдер, солист Accept приехал в наш город.

Ляпнушись винтом, мы отправились на концерт. Уже после укола я понял, что слегка дознулся, и не придал этому особого значения, но уже в городе мой мозг начал разлетаться в щепки. Страшнейшая головная боль, кровь из носа, жесточайший подъём давления, сердце рвущееся из груди быстро убедили меня, что дело идет к гипертоническому кризу и инсульту.

Буквально чувствуя, как сосудики в моем мозгу лопаются один за другим, я вломился в ближайшую аптеку, где вытирая рукавом кровищу из носа, купил 4 упаковки Энама, 40 таблеток, и выпил их все.

Посидев на скамейке с друзьями с полчаса, я отметил, что мне стало лучше, и тогда мы двинулись дальше. В тот момент я и не подозревал, что качельки моего давления с яростным скрипом качнулись в обратную сторону, от гипертонического к гипотоническому кризу.

Через пару сотен метров я почувствовал, что теряю сознание, ноги стали ватными, и я иду будто бы под водой. Еще мгновение, и асфальт стремительно приблизился к моему лицу.

Дальше я с ужасом обнаруживаю себя висящим вниз головой у стены перед собравшимися передо мной людьми. Друзья, стоящие по бокам, держат меня за ноги и туловище, а еще один друг, тревожно глядящий мне в лицо говорит, что скорая уже едет, а меня так держат, чтобы кровь приливала к мозгу.

От всего происходящего у меня выделилось некоторое количество адреналина, которое судя по всему слегка повысило давление и я немного подпришел в сознание, которое, к слову, начало опять быстро затухать, но успело, включившись, дать мне отправную точку для оценки последующих событий.

В глазах опять начало темнеть, и вот тут у меня началась настоящая паника. Впервые в жизни я реально осознал, что сейчас могу умереть, вот так, посреди улицы вверх ногами, нелепо и страшно, в 18 лет, еще толком и не пожив.

В эти секунды я был готов отдать все, чтобы жить, абсолютно все, я был готов если предложат, поменяться местами с любым человеком на этой земле, даже самым несчастным и убогим в мире, только чтобы прожить еще хотя бы минуту, хотя бы пару секунд.

Время остановилось. Мне казалось, что я остановил время во всем мире, только чтобы удержаться у этой черты на краю. Я жадно вдыхал воздух, может быть последний в своей жизни и остервенело вглядывался в тревожные лица столпившихся людей. Я отчаянно хотел взять, как мне казалось, что-то у них, может быть поддержку, а может и частички их жизней, чтобы спасти свою.

Ужас достиг максимального пика, и я перестал владеть собой, и тогда тело нашло рефлекторное решение, чтобы остановить этот безумный страх. Я, будучи висящим у стены, начал яростно биться о стену головой, чтобы потерять наконец сознание и остановить этот животный страх.

Друзья оторвали меня от стены и положили на землю, приподняв мои ноги. В груди оборвалось что-то, и я понял, что что-то изменилось, будто перещелкнуло. Пытаясь понять, что произошло, я определил, что во-первых у меня пропал слух и я не слышу больше ничего, никаких звуков мира, никакой суеты и криков, их просто отрезало. А во-вторых я понял, что я ничего не чувствую, абсолютно.

И тогда я вновь посмотрел в лица людей, и понял, что вместо того, чтобы что-то взять у собравшихся, как я хотел несколько мгновений назад, я хочу сейчас абсолютно другого.

Я хочу наоборот, им что-то передать, что-то невероятно важное, такое, что не могу выразить словами. И тогда я попытался передать это взглядом, я смотрел на каждого, кто был рядом, и замечал, что в них что-то менялось, понимая при этом, что сами они этого не замечают. Когда я оглядел всех, то понял, что я чувствую, и что хочу сказать. Я чувствовал абсолютное блаженство и спокойствие, и хотел сказать собравшимся только одно - "Не бойтесь".

Я хотел сказать каждому, что дальше - только покой, но в следующее мгновение понял, что мне этого делать не нужно, будто кто-то мягко и ненавязчиво заставил меня замолчать. Лица людей вокруг, как и весь окружающий мир стали напоминать фотографию без объёма, которая теряла выразительность и значение. Последнее, что я помню - абсолютный покой и полная неважность всего происходящего в мире. Все, что в нем есть, того, что кажется нам важным, в мгновение превратилось в пыль, в ничто. Все исчезло, и остался только я и покой.

Зрение в тот момент тоже исчезло, и все, что осталось - незнакомое прежде ощущение себя, которое казалось настолько всеобъемлющим, полным и достаточным, что отвалившиеся органы чувств казались ненужной ошибкой.

Я пришел в себя в токсикологии под аппаратами, и первое, что я сделал - это огорчился, что вернулся обратно в эту клетку. Оторвав капельницы, я, голый, пошел ругаться с врачами, чтобы мне отдали сигареты и одежду и выпустили покурить.

Те ощущения, что я испытал, умирая на улице запомнились только в форме жалкого схематичного представления, ибо миры живых и мертвых пересекаются только чуть-чуть.

Поэтому мой посмертный опыт меня нисколько не образумил, и я продолжил идти той же дорогой, на которой меня ждало еще несколько повторений этого опыта, а также роль наблюдателя многих десятков разных смертей.

Кажется, что все последующие разы должно быть все менее страшно, и эпизод паники перед покоем должен исчезнуть. Знаешь ведь уже, что там боятся нечего, знал же всем своим существом. Но это так не работает, страх есть всегда, когда смерть подступает. И я не мог понять, почему так, пока не переосмыслил свой тюремный опыт.

Пока сидишь в тюрьме, есть только одно желание - выйти из нее на свободу. Но когда приходит конец твоего срока, неожиданно приходит страх - а что дальше на свободе? Как я адаптируюсь? Чем буду заниматься? Вдруг опять ничего не получится? Где я буду жить? Куда пойду? Где взять денег, чтобы опять не сесть? И еще множество вопросов омрачают долгожданный момент освобождения.

Также интересно то, какие метаморфозы происходят с надзирателями, которые тебя прессовали и гнобили весь срок. Когда освобождаешься, они становятся другими, их отношение меняется на человечное. Будто с них спадают маски.

Что наверху, то и внизу. Меньшее повторяет большее в своих универсалиях. Смерть я воспринимаю, как надзирателя, Стражника, охраняющего границу жизни.

Он должен быть страшным, чтобы мы не пересекли границу раньше отведенного срока, и сделали все, что должны, вплоть до последнего взгляда в лица окружающих, чтобы дать им напоследок то, чего они все равно не поймут.

А когда все дела сделаны, и срок окончен, Стражник у черты снимает свою страшную маску, и он больше не страшный. Он нужный и человечный, просто работа такая))).

И за чертой мы понимаем, что бояться было нечего, но даже побывав там, и вернувшись опять сюда, теряем это ощущение. Жизнь со всеми своими законами зачем-то забирает нас снова, пока не выпустит окончательно.

Все, что я могу сказать вам - не бойтесь. Но вы не поймете меня, и я это знаю.

Но могу сказать и то, что поймете. Если рядом будет уходить человек - не говорите ничего. Все слова, что можно сказать - ничтожны, особенно, если эти слова фальшивые и лицемерные. Возьмите его за руку, и помолчите. В молчании этом - все.